... Джемс утверждает, что истинно все, что оказывается проверенным на опыте, а в другие моменты все то, что обеспечивает какой бы то ни было успех нашей деятельности. И если принять это последнее предложение, то почти с необходимостью напрашивается вывод, что истины уже не существует. Ибо то, что удается сегодня, может не удаться завтра: случай, нередкий в практике, как это доказывают изменения законов и права, нравственных правил и религиозных верований, ученых мнений. Нынешняя истина - завтрашнее заблуждение; истина по сю сторону Пиренеев - заблуждение по ту сторону. Тема банальная. И эти выводы, которые основатель прагматизма Пирс решительно отстранил и с которыми боролся, от которых великая прагматическая философия, в частности Джемс, пыталась уйти при помощи тончайших уверток, - это те выводы, которые в общих чертах приняты большинством эпигонов. Кроме того, в связи с проблемой истины прагматизм стал синонимом скептицизма, как по части морали или веры он стал синонимом иррационального традиционализма.
И все же, как во всякой критике, есть, конечно, доля правды в критике, которой прагматизм подвергает рационализм. О нем можно сказать то, что часто приходится говорить о критических теориях: разрушительная часть превосходна, но созидательная часть оставляет многого желать. Несомненно, что теория духа-зеркала вещей и истины-копии грубо поверхностна. Эволюция научных истин чрез все ошибки, которыми усеян путь науки, это доказывает.
С другой стороны, когда мы рассматриваем самих себя как организм, действующий в среде мироздания, верно, что мы не можем отделить область практики от области истины, ибо по всему, что мы говорили раньше, и после всех уроков науки мы не можем отделить истины от экспериментальной проверки. Истинны только те концепции, которые имеют успех. Но надо еще узнать, истинны ли они потому, что имеют успех, или они имеют успех потому, что истинны. Прагматизм всегда склоняется к тому, чтобы разрешить альтернативу в первом смысле. Здравый смысл, по-видимому, может разрешить ее только во втором...
[333-334] Все знания, которые нам дает опыт, связаны между собой и систематизируются. Но они систематизируются не так, как в рационализме, силой деятельности, стоящей над ними, и которая навязала бы им свои формы. Эта концепция, желая
sic! ха!
обеспечить прочность науки, приводит, наоборот, к скептицизму, ибо она делает из познания дело духа, а этот дуализм с неизбежностью ставит вопрос о том, не искажает ли данного это творение духа, познание. Здесь, напротив, наши знания систематизируются совершенно таким же образом, как они нам даются, и отношения данного имеют такую же ценность, как и само данное. В действительности непосредственное данное и содержащиеся в нем отношения составляют единое и не могут быть разделены. Все акты познания имеют одну и ту же природу и одинаковую ценность...
[336-347] В абсолютном реализме *, в котором мы движемся до сих пор, нет, кажется, места заблуждению. Но вспомним, что мы отождествляли опыт и знание лишь в отправной точке. Настало время показать, что означает это ограничение.
Факт, установленный опытом, - что познания различных индивидуумов не являются в точности одинаковыми. Этому можно дать двоякое объяснение: либо существует столько различных действительностей, сколько есть индивидуумов (что нелепо: мы впали бы в субъективизм), - либо же, и к этой альтернативе мы вынуждены, следовательно, примкнуть, поскольку данное единственно и одно и то же для всех, то различия между познаниями, которые индивиды о нем приобретают, проистекают от условий, в которых они находились и находятся, иначе говоря, от некоторых индивидуальных отношений, которые существуют между ними и данным и которые научный анализ может выявить. Это вывод, к которому нас привели другие соображения при обсуждении проблемы сознания. Мы видели, что данное содержало отношения, независимые от познающего индивида - объективные отношения, - и отношения, по которым данное зависит от познающего организма, - отношения субъективные.
Допустив это, мы видим, что в опыте, и уже не в отправной точке, но по мере того, как мы его анализируем, происходит раздвоение между фактором познания и объектом познания. Это отношение, согласно сказанному
realisme absolu* = исторический материализм !
NB
нами, имеет ту же ценность, что и само данное. Оно навязывается нам с таким же правом, что и данное; откуда вытекает, что различие между духом и предметом не должно ставиться, как нечто первоначальное, но как продукт анализа, как два очень общих отношения, которые анализ открывает в данном (У. Джемс); и это различие черпает свою ценность в ценности, приданной с самого начала опыту, взятому в целом, опыту единому и неделимому...
Истина - это объективное. Объективное - это совокупность отношений, не зависящих от наблюдателя. Практически это то, что признается всеми, что составляет предмет всеобщего опыта, всеобщего согласия, понимая эти слова в научном смысле.
Производя анализ условий этого всеобщего согласия, ища за этим фактором право, отыскиваемое им, причину, обосновывающую его, мы приходим к такому выводу: научная работа имеет целью «рассубъективировать», обезличить опыт, растягивая и продолжая его методически. Следовательно, научный опыт продолжает грубый опыт.
И между научным фактом и грубым фактом нет различий в характере.
Иногда говорили, что научная истина есть лишь абстракция. Конечно, она лишь абстракция, если рассматривать грубый, т. е. субъективный и индивидуальный опыт, ибо она исключает из этого опыта все, что зависит единственно от индивидуума, который познает посредством опыта. Но эта абстракция, напротив, имеет целью вновь обрести данное таким, как оно есть, независимо от изменяющих его индивидуумов и обстоятельств, открыть объективное, конкретное по преимуществу, реальное.
Интересно было бы постараться проверить эту общую теорию путем анализа некоторых знаменитых заблуждений. Например, система Птолемея показывает нам опыт, загроможденный индивидуальными представлениями, зависящими от земных условий астрономического наблюдения: это звездная система, как она видна с земли. Система Коперника - Галилея гораздо более объективна, так как она упраздняет условия, зависящие от того факта, что наблюдатель помещается на земле. В более общем смысле Пенлеве сделал замечание, что причинность в механике, в науке эпохи Возрождения и в науке нашего времени, обнимала
теория познания
Рея = стыдливый материализм
NB
условия появления феномена, независимые от пространства и времени. Но дело в том, что условия положения в пространстве и во времени охватывают, особенно в механике, почти всю совокупность субъективных условий, которые уже недостаточно грубы, чтобы их исключать упрощенными соображениями.
Важный вывод: заблуждение не есть абсолютная антитеза истины. Как это утверждали очень многие философы, оно не носит положительного характера, оно скорее негативно и частично, оно есть в некотором смысле меньшая истина. Обнажая его, благодаря опыту, от подразумеваемого им субъективного, мы постепенно приходим к истине. Истина же, в полном смысле слова, раз уже достигнута, представляет собой абсолютное и предел, ибо она есть объективное, необходимое и всеобщее. Но только этот предел далек от нас почти во всех случаях. Он представляется нам почти математическим пределом, к которому мы все больше приближаемся, не имея возможности никогда дойти до него. Притом же история науки показывает нам истину в становлении развития; истина не сложилась, но она складывается. Быть может она никогда не сложится, но она будет складываться все больше и больше.
Напоследок может быть поставлен еще один вопрос - не одержимы ли мы еще, вместо того чтобы довольствоваться тем, что есть, все той же старинной метафизической иллюзией, заключающейся в стремлении дознаться, почему существуют вещи.
Почему опыт имеет субъективные условия? Почему познание его не является для всех непосредственно единым и тождественным? Мы имеем как будто право отказаться от ответа; но тут благодаря психологии можно было бы, кажется, дать положительное указание. Если бы полный опыт имел в какой-нибудь мере знание о себе самом, как бог пантеистов, это знание действительно было бы непосредственно единым и тождественным. Но в опыте, как он нам предстает, знание опыта дается отрывочно, и только для этих отрывков опыта мы являемся собой.
истина и заблуждение (приближение к диалектическому материализму) ? языкоблудие с «опытом» «опыт»
Биология и психология учат нас, что мы сложились или, вернее, складывались в то, что есть, путем приспособления, непрерывного равновесия со средой. Из чего можно в общем заключить, что наше познание должно, прежде всего, откликаться на потребности органической жизни. Кроме того, вначале оно бывает ограниченным, смутным, весьма субъективным, как в инстинктивной жизни. Но раз сознание появилось в игре всемирных энергий, оно сохраняется и усиливается по причине своей практической полезности. Эволюционируют и развиваются все более и более сложные существа. Сознание становится более точным, более определенным. Оно становится умом и рассудком. И вместе с тем более полным становится приспособление к опыту, соответствие ему. Наука - лишь высшая форма этого процесса. Она имеет право надеяться, даже если она его никогда не достигает, на познание, составляющее уже только одно целое с данным, абсолютно адекватным предмету: объективное, необходимое и всеобщее. Теоретически ее притязание оправдано, потому что оно лежит в направлении эволюции, происходившей до сих пор. Практически же это притязание, по всей вероятности, никогда не будет удовлетворено, ибо оно отмечает предел эволюции, и для того чтобы его достигнуть, нужно было бы состояние мироздания, совершенно отличное от нынешнего состояния, и род отождествления между мирозданием и опытом познания...
Наиболее искусственная из всех абстракций та, которая исключает из опыта результаты разумного труда и успехи эволюции.
Эта эволюция определенно направлялась практикой и к практике, ибо она передается и осуществляется благодаря непрерывному приспособлению существа к своей среде. Кто стал бы это отрицать в наши дни? Это ведь одна из самых решающих побед прагматизма над ископаемым отныне рационализмом. Но она не означает, что истинное определяется функцией полезности и успеха.
Она, напротив, означает, что полезное, успех суть следствие обладания истиной...
l'experience = le milieu?*
Чтобы толково и точно выразить соотношения практики и истины, по-видимому, следовало бы, таким образом, говорить не: истинно то, что удается, но удается то, что истинно, т. е. то, что сообразно с действительностью, поскольку дело касается попытки к действию. Прямое действие является результатом точного знания реальностей, в среде которых оно совершается. Мы поступаем правильно в меру нашего действительного знания.
Все согласятся, я полагаю, что мы утверждаем в качестве истинного и объективного то, что не зависит от индивидуального коэффициента, встречающегося у каждого индивида в акте познания. Но там, где обнаруживаются расхождения, придется сказать, в какой момент исчезает индивидуальный коэффициент. Могу ли я, перед лицом какого бы то ни было экспериментального утверждения, провести деление между тем, что констатировано всеобщим образом, и тем, что констатировано только мной?
Мы говорили, в общем смысле, что наука как раз во всех случаях стремилась провести это деление. В сущности, у науки нет другой цели. Она смогла бы определить себя этим признаком. Практически же у нас уже имеется первый способ отличить то, что истинно и объективно, от того, что субъективно и иллюзорно. Истинным будет то, что будет получаться при помощи строго примененных научных методов. На ученых возложена задача выработать, уточнить и определить эти методы. Этот первый критерий строже слишком туманного правила, которое мы давали до сих пор: всеобщего согласия. Ибо всеобщее согласие может быть всего лишь всеобщим предрассудком...
Нужно условиться: истина, которой человек может достигнуть, есть человеческая истина. Этим словом мы не хотим сказать, что она релятивна в скептическом смысле слова. Но мы хотим сказать, что она зависит от строения человеческого вида и действительна только для этого вида...
путает релятивна в скептическом смысле!!!
Впрочем, нужно раз навсегда покончить с некоторыми софизмами: истина, действительная для всего рода человеческого, человеческая истина, для человека является абсолютной истиной, ибо если предположить, как это делают сторонники внечеловеческого абсолютного, что она не является отпечатком действительности, она, по крайней мере для человека, все же есть единственно возможный точный перевод, абсолютный эквивалент ее...
[351-352] Один современный ученый, Пуанкаре, утверждал... что физика никогда не имеет дела с тождественными фактами, а просто с фактами, очень похожими одни на другие. В таком случае, на что нам наука, ибо если она хочет быть строго точной, то каждый новый факт требует нового закона?
Это возражение носит тот же характер, что и следующее: каждый факт охватывает бесконечное.
Следовательно, нам нужна была бы полная наука, чтобы о малейшем предмете иметь малейшее точное знание. Оно разрешается таким же образом и почти само собой...
В итоге - данное есть научный объект, ибо оно поддается анализу, и этот анализ открывает нам условия его существования. Наука достоверна потому, что всякий производимый ею анализ постепенно приводит нас к экспериментальным интуициям, имеющим ту же ценность, что и данное; так что наука имеет ту же степень достоверности, что и существование объясняемой ею вселенной и мое собственное существование, также познаваемое мной экспериментальной интуицией.
[354-357] Мы то и дело, с самого начала эллинской философской мысли, находим все те же две или три общие ориентации метафизического духа. Это ориентации, по которым все учебники обычно еще классифицируют философские системы под наименованиями материализма, спиритуализма и идеализма.
В сущности - если рассматривать вещи с очень общей точки зрения, на которую мы здесь становимся,
ха! финал = стыдливый материализм
т. е. с точки зрения «особой шкалы ценности», которую нам дает каждая из этих ориентаций - поскольку спиритуализм и идеализм часто представляют самые близкие аналогии, можно сказать, что метафизика всегда ставила нас перед лицом двух больших ценностных шкал: материалистической шкалы и идеалистическо-спиритуалистической шкалы. Эти две шкалы взаимно-противоположны, и каждая почти является перевернутым изображением другой.
В идеалистическо-спиритуалистической шкале наверху лестницы находится дух; это он придает смысл и ценность всему остальному, либо вместе с идеализмом представляя единственную реальность, так как материальные видимости создаются им или существуют только для него, либо вместе с спиритуализмом являя, сверх материальной действительности, которая составляет лишь его опору или его окружение, высшую действительность, в которой природа завершается и которою она объясняется. - В материалистической шкале, напротив, все исходит от материи и все к ней возвращается. Она - вечный и неизменный творец всех зрелищ вселенной, включая и зрелище жизни, и зрелище сознания. Жизнь лишь особый - среди бесконечного множества других - вид комбинаций, которые слепой случай извлекает из первичной материи. Сознание, мысль суть лишь явления жизни; мозг выделяет их, как печень выделяет желчь...
Мысль или, на худой конец, нечто из порядка нематериального и свободного духа необходимы и как высший принцип объяснения, и как существенное начало бытия и творения. Поставьте дух, и в природе все станет понятно. Уничтожьте его, и природа станет непонятной. Она испарится в ничто.
Материализм, напротив, утверждает - если мне позволено будет применить тот же упрощенный прием, - что каждый опыт, объясняющий нам психологический факт, сводит его к органическим фактам. Органическая материя мало-помалу сводится к неоргани-
NB суждение об идеализме и материализме вздор! 3 000 лет идеализма и материализма
ческой материи. Сила есть не что иное, как побуждение к толчку; это движение, составное с другим. Стало быть, в основе вещей мы находим лишь грубое и слепое движение.
И вот скоро уже три тысячи лет, как эти ценностные системы подхватываются в каждом поколении, развиваются, иногда уточняются, очень часто затемняются ухищрениями мысли, которая никак не хочет признать себя побежденной. А мы почти так же мало подвинулись вперед, как в самом начале.
Не значит ли это, в таком случае, что вопросы, дебатируемые этими противоречивыми системами, праздны и плохо поставлены? Желание установить между вещами объяснительную иерархию не есть ли вполне антропоморфический предрассудок? И не принадлежит ли этот предрассудок в гораздо большей степени к стремлениям индивидуального чувства, нежели к рациональной дискуссии? В сущности эти системы ставятся и противопоставляются одна другой в целях, весьма отличных от объективного познания, и забота о них не имеет ничего общего с беспристрастным исканием истины. И так как они не имеют отношения к позитивной дискуссии, не будем больше заниматься их обсуждением.
Либо я сильно ошибаюсь, либо современная философия в своих живых и мощных течениях, каковые суть позитивизм и прагматизм, клонится к этому выводу *...
[358-362] Если под философией подразумевать те умозрения, которые по ту или по эту сторону опыта ищут начала, конца и природы вещей, бесполезных основ науки или действия, отягчая то, что прямо известно, непознаваемым, которое должно его оправдать, если, одним словом, подразумевать старинные диалектики, будут ли они рационалистические или скептические,
ха!!
W. James о прагматизме
идеалистические или материалистические, индивидуалистические или пантеистические, эти ученые, кажется, одержали победу. У всех этих метафизик уже только один эстетический интерес, который, впрочем, может быть захватывающим для тех, кто питает к ним пристрастие: это индивидуальные грезы возвышенных и мало практичных умов...
Науки складываются одновременно из совокупности некоторых экспериментальных результатов и из теорий целого, совокупности, которые всегда в какой-то мере являются гипотезами. Но эти гипотезы необходимы науке, ибо, предвосхищая будущий опыт и неизвестное, именно им мы обязаны успехами науки. Они систематизируют все известное так, чтобы пролить свой свет на неизвестное. Почему бы философии не быть, таким же образом, общим синтезом всех научных знаний, усилием представить себе неизвестное функцией известного, чтобы помочь его открытию и поддержать научный дух в его настоящей ориентации? Она бы отличалась от науки лишь большей общностью гипотезы; философская теория, вместо того чтобы быть теорией группы изолированных и хорошо разграниченных фактов, была бы теорией совокупности фактов, которые нам являет природа, системой природы, как говорили в XVIII веке, или же по крайней мере прямым вкладом в теорию такого рода.
Философская точка зрения не противопоставляется научной точке зрения; она с ней сопоставляется. Даже когда ученый прилагает все усилия к тому, чтобы достигнуть позитивности, он есть философ, ибо сама позитивность есть философия...
Наука не должна отличаться от философии ни предметом (он один и тот же: дать отчет об опыте), ни методом (он должен быть такой же, ибо научная дисциплина по самому своему определению есть единственная дисциплина, которою наш разум мог бы быть удовлетворен). Нет, различие между ними лишь в точках зрения, а отличает, и единственно должно отличать, научную точку зрения от философской то, что последняя гораздо более обща и всегда немножко предстает как авантюра. ...
[364-369] История показывает нам, что, когда наука слишком отдаляется от самых общих человеческих забот, составляющих суть
блягер!* дура! бим, бам! уф!
большинства философских проблем, когда бремя ответа на эти заботы она оставляет другим умозрениям или традиционным верованиям по необходимости или в излишнем благоразумии, она прозябает или приходит в упадок. Нужно, значит, и непременно нужно, чтобы завоевания науки и научного духа были защищены, в случае надобности наперекор им самим, от чрезмерной самонадеянности или от авантюры, когда они превышают свои права. Ибо чрезмерная смелость - какую являют нам, например, некоторые материалистические обобщения, - у здравых и прямых умов не менее опасна для науки, чем у простонародья его робость и опасливый ум. Стало быть, одна из существенных задач философии заключается в том, чтобы поддерживать общую атмосферу, необходимую для развития науки, для нормального поддержания и распространения научного духа...
Но, конечно, философия сможет выполнить двойную миссию, к которой она нам кажется призванной: координировать усилия ученых и служить открытиям вдохновляющими гипотезами, с одной стороны, а с другой создать атмосферу, необходимую для прогресса науки, - только в том случае, если она будет стремиться быть лишь организующим синтезом наук, рассматриваемых и понимаемых так, как их видят и понимают ученые, словом, синтезом, сделанным исключительно в научном духе.
Приятно, однако, видеть, в меньшей степени, конечно, в прагматизме, но все же еще в достаточно высокой степени, что нынешние философские изыскания, решительно порывая с метафизическими блужданиями предшествующего периода, весьма добросовестно осведомлены о научных работах, стараются сообразоваться с ними и черпают в них свое вдохновение.
Бесспорно, что в наши дни складывается очень живое и очень четкое научное чувство, которое у одних развивается параллельно религиозному или моральному чувству и как бы в иной плоскости, где столкновение невозможно, и которое у других заменило это религиозное чувство и служит к полному удовлетворению их потребностей. Этим, по прекрасному выражению Ренана, наука дала символ и закон. Они заняли истинно позитивную позицию, сохранившую от старинного рационализма его непоколебимую веру в человеческий разум, восприяв вместе с тем от
защита от материализма
бесспорного триумфа экспериментального метода тот бесспорный результат, что разум есть лишь непрерывное усилие духа приноровиться к опыту и все глубже познать его, взаимопроникновение объективной действительности и субъективной мысли.
Мне кажется, что будущее философии лежит на этой стороне, ибо с этой стороны находится истина. Как и во всех пророчествах, здесь есть только акт веры. Оправдается ли оно, скажет будущее. И так как это акт веры, то я считаю законными все другие акты веры, при условии, что те, которые их совершают, так же поступят по отношению ко мне. Я считаю даже счастьем, что одно идейное течение имеет перед собой поток противоположных идей; оно утончается, развивается, исправляется и уточняется благодаря критике противников.
Философскую позицию, которая была набросана на протяжении этих кратких очерков, можно было бы назвать рационалистическим позитивизмом, абсолютным позитивизмом или сциентизмом. Во избежание всякой двусмысленности, может быть, лучше было бы назвать ее экспериментализмом, что указывало бы одновременно и на то, что она целиком покоится на опыте - но, в противовес старинному эмпиризму, на контролируемом опыте, являющемся плодом научного экспериментирования, - и на то, что она отказывается в своем абсолютном реализме и в своем экспериментальном монизме выходить за пределы опыта.
Опыт - это прежде всего и непосредственно совокупность наших ощущений, то, что мы называем явлениями. Но он начинается с анализа самого себя, как только им займутся внимание, размышление, ибо эта совокупность ощущений есть лишь грубое и очень поверхностное видение данного. Почти тотчас же в нем и под ним распознаются некоторые из отношений, которые в нем содержатся и составляют его истинную суть.
Наука старается постепенно производить этот анализ, все глубже проникающий в природу данного. опыт = Σ * ощущений !! позитивизм, экспериментализм, реализм = «позитивизм абсолютный или рационалистический»
Если хотят представить непосредственно данное точкой, то для того, чтобы получить изображение реального данного, нужно представить себе, что эта точка есть лишь проекция прямой, продолжающейся за нею. Эта прямая может разбиваться на несколько отрезков, из которых каждый будет охватывать, при отсутствии между ними непроницаемых перегородок, семейства отношений, от которых зависит непосредственное данное. Каждое из этих семейств будет образовано в силу определения, которое будет опираться на природные сродства, которыми эти отношения объединены между собою. Это будут отношения числа и положения, отношения механические, физические и т. д. и, наконец, отношения психологические, определяемые своей зависимостью от организма, к которому относится данное. Сколько подобных групп отношений, столько же особых наук.
Философия, напротив, пытается представить себе прямую по всей ее длине и во всей ее непрерывности. Но линия во всей ее совокупности, как и точка, при помощи которой она проектирует себя, непосредственное данное, как и отношения, которые его дополняют по мере анализа, носят один и тот же характер.
Это суть данные опыта. И их совокупность составляет один и тот же опыт: человеческий опыт.
Это наша психологическая конституция, а не природа вещей отличает мир от восприятия, вселенную от науки; и это отличие временно и случайно.
Стало быть, опыту нужно лишь быть объясненным. Объяснить его - значит просто изложить отношения, которые он содержит и которые сам собой доводит до нашего сведения, если мы умеем воспринимать его уроки. А наука начинает заниматься ими. Но, будучи всей действительностью, опыт не нуждается в оправдании: он существует.
Конец.
«chose en soi»? *