[180-181] Если не рабами, то слугами природы мы вечно должны оставаться.
Познание может нам дать лишь возможную свободу, которая в то же время и есть единственная разумная свобода...
Кто хочет стать настоящим социал-демократом, тот должен усовершенствовать свой образ мышления. Усовершенствованный метод мышления помог признанным основателям, Марксу и Энгельсу, поднять социал-демократию до той научной точки зрения, на которой она теперь стоит...
I
«В ГЛУБИНЫ ПРИРОДЫ НЕ ПРОНИКНУТЬ
НИ ОДНОМУ СМЕРТНОМУ ДУХУ»
[183-186] Подобно тому, как идолопоклонники обоготворяли самые обыкновенные вещи - камни и деревья, так и «смертному духу» приписывалось нечто божественное и таинственное сначала религией, а затем философией. То, что религия называла верой и сверхъестественным миром, философия называла метафизикой. Мы, однако, не должны упускать из виду то преимущество метафизики, что она имела благое намерение превратить свой предмет в науку, что в конце концов ей и удалось.
Из метафизической мировой мудрости выросла как бы за ее спиной специальная дисциплина скромной теории познания.
Прежде чем философия могла проникнуть в сущность смертного духа, ей надо было показать практическим применением естествознания, что духовный аппарат человека на
Marx und
Engels = anerkannte
Stiftern*
NB
NB
самом деле обладает находившейся до сих пор под сомнением способностью освещать внутреннюю сущность природы...
Благодаря понятию «универсум», имеющемуся в человеческой голове, человек знает a priori*, как если бы это знание было прирожденным, что все вещи и небесные тела находятся в универсуме и имеют универсальную, общую всем им природу. Смертный дух не представляет исключения из этого научного закона...
Вера в бессмертный, сверхъестественный религиозный дух мешает познанию того, что человеческий дух создан и воспроизведен самой природой, стало быть он - ее собственное дитя, по отношению к которому она не знает особенной застенчивости.
И тем не менее природа застенчива: она никогда не раскрывается сразу и полностью.
Она не может раскрыться целиком, потому что она неисчерпаема по своим дарам. И смертный дух, это дитя природы, - светильник, освещающий не только внешнее природы, но и внутреннее ее. Отделять внутреннее от внешнего по отношению к физически бесконечной и неисчерпаемой единой сущности природы - значит вносить путаницу в понятия...
«Великий дух» религии является причиной умаления человеческого духа, в чем повинен поэт, отрицающий способность этого духа «проникать в глубины природы». А ведь бессмертный сверхъестественный дух есть лишь фантастическое отражение смертного физического духа. Теория познания, в наиболее развитом своем виде, может вполне доказать это положение.
Она показывает нам, что смертный дух заимствует все свои представления, мысли и понятия у единого монистического мира, который естественные науки называют «физическим миром»...
Смертный дух благодаря своим знаниям проникает в самые глубины природы, но он не может выйти за ее пределы не потому, что он ограничен, а потому, что мать - бесконечная природа, естественная бесконечность, вне которой ничего не существует.
От своей чудесной матери ее естественное дитя унаследовало сознание. Смертный дух появляется на свет со способностью сознавать, что он - дитя своей доброй матери-природы, которая одарила его способностью создавать себе превосходные образы всех остальных детей своей матери, всех своих братьев и сестер.
NB ??
NB
NB
NB
NB
Таким образом, «смертный дух» обладает образами, представлениями или понятиями о воздухе и воде, земле и огне и т. д. и в то же время обладает сознанием, что эти созданные им образы - превосходные, истинные. Он, правда, убеждается на опыте, что создания природы изменчивы, и замечает, например, что вода состоит из самых различных видов воды, в которых ни одна капля не равна абсолютно другой, но одно он унаследовал от своей матери - он знает сам от себя, a priori, что вода не может изменить своей всеобщей, присущей ей как воде природы без того, чтобы перестать быть водой; он знает поэтому, так сказать пророчески, что, несмотря на все перемены, происходящие в вещах, их всеобщая природа, их всеобщая сущность не может изменяться. Смертный дух никогда не может знать, возможно или невозможно то или иное у его бессмертной матери; но то, что вода во всех случаях мокра и что дух, даже если бы он обитал за облаками, не может изменить своей всеобщей природы - смертный дух знает безусловно в силу присущей ему по рождению природы...
[189-190] Как способность зрения тесно связана со светом и цветом или субъективная способность осязания - с объективным свойством быть осязаемым, так же тесно смертный дух связан с загадкой природы. Без доступных рассудку вещей внешнего мира никакой рассудок внутри головы не может быть действительным...
Философия открыла искусство мыслить; то, что при этом она уделила много внимания рассмотрению вопроса о совершеннейшем существе, о понятии божества, о «субстанции» Спинозы, о кантовской «вещи в себе», об «абсолюте» Гегеля объясняется тем, что трезвое понятие об универсуме, о всеедином, не имеющем ничего ни над собой, ни рядом с собой, ни вне себя, является первым требованием правильного, последовательного образа мышления, знающего относительно себя и всех возможных и невозможных объектов, что все принадлежит к единому, вечному и бесконечному целому, которое мы называем космосом, природой или универсумом...
[192] Закон естественной логики и логического «естества» гласит, что каждая вещь принадлежит своему роду, что роды и виды, правда, изменчивы, но не в такой чрезмерной степени, чтобы они могли выйти за пределы всеобщего рода, за границы естественного. Не может быть поэтому духа, столь глубоко проникающего в сущность природы, чтобы он мог как бы сложить и спрятать ее в карман.
NB
Разве эта уверенность, сообщенная нам природой, есть нечто чудесное? Разве непонятно, что эта мыслящая часть природы унаследовала от своей матери убеждение, что всемогущество природы - разумное всемогущество? Не было ли более непонятным, если бы дочь стала думать о своей матери, что последняя всемогуща и вездесуща в противном рассудку смысле?..
II
[192-204] Был ли это Гёте или Гейне? Мне вспоминается изречение одного из них: только нищие скромны. Я отрекаюсь от всякой нищенской скромности, так как думаю, что сумею внести небольшой вклад в великое дело науки. В этом мнении меня укрепляет майский номер
«Neue Zeit» за 1886 г., где заслуженный Фридрих Энгельс в своей статье о Людвиге Фейербахе с похвалой отзывается о моих трудах208. В подобных случаях существенное столь тесно связано с личным, что чрезмерная скромность может повредить выяснению существенного...
1848 год со своими реакционерами, конституционалистами, демократами и социалистами возбудил в моей тогда молодой душе непреоборимую потребность приобрести критически прочную, несомненную точку зрения, положительное мнение о том, что, собственно говоря, из всего написанного и услышанного за и против является несомненно и безусловно истинным, хорошим и правильным. Так как я весьма сомневался в существовании бога, а к церкви не питал никакой веры, то мне было очень трудно разобраться во всем этом. В поисках я набрел на Людвига Фейербаха и познакомился с его учением; тщательное изучение этого последнего сильно подвинуло меня вперед. Еще в большей степени моя жажда знания была утолена «Манифестом Коммунистической партии», который попал в мое поле зрения благодаря газетам во время кёльнского процесса коммунистов. Но больше всего я своим дальнейшим развитием обязан, наконец, - после того как я ознакомился с различными философскими писаками в своей уединенной сельской жизни, - появившейся в 1859 г. книге Маркса «К критике политической экономии». В предисловии к этой книге ска-
NB
NB
NB
NB 1) 2)
зано, что способ - так приблизительно гласит цитируемое здесь предложение, - каким человек приобретает кусок хлеба, культурный уровень, при котором данному поколению приходится работать физически, обусловливают собой умственный уровень или то, как оно мыслит и должно мыслить об истине, добре и праве, о боге, свободе и бессмертии, о философии, политике и юриспруденции209... Цитированное положение наводит на правильный путь и учит нас, как вообще обстоит дело с человеческим познанием и с абсолютной и относительной истиной.
То, что я сейчас передаю как личное переживание, есть опыт, приобретенный также и человечеством в течение веков. Если бы эти вопросы и это стремление к абсолютной истине я первый поставил в туманную неопределенность, то я оставался бы тем дураком, который бесконечно ждет ответа. Тем, однако, что я не остался дураком, а получил удовлетворительный ответ, я обязан историческому ходу вещей, побудившему меня поставить упомянутые вопросы в такое время, когда уже целый ряд предшествовавших поколений в лице лучших своих умов занимался их изучением, подготовляя то объяснение, которое, как видно из предыдущего рассказа, мне было дано Фейербахом и Марксом. Я хочу этим сказать, что то, что мне дали эти ученые, было не только их индивидуальным делом, а коммунистическим продуктом движения культуры, восходящего к доисторическому времени...
Чтобы точнее познать природу абсолютной истины, прежде всего необходимо преодолеть укоренившийся предрассудок, будто она духовного свойства. Нет, абсолютную истину мы можем видеть, слышать, обонять, осязать, несомненно также познавать, но она не входит целиком в познание, она не есть чистый дух. Ее природа ни телесна, ни духовна, ни то, ни другое, - она всеобъемлюща, она как телесна, так и духовна. Абсолютная истина не имеет особенной природы, ее природа есть, скорее, природа всеобщего. Или, выражаясь без всяких иносказаний: всеобщая естественная природа и абсолютная истина тождественны. Не существует двух природ - одной телесной, другой духовной; есть только одна природа, в которой заключается все телесное и все духовное...
Человеческое познание, будучи само относительной истиной, связывает нас с другими явлениями и
NB
NB
NB
NB
отношениями абсолютного бытия. Однако способность познавать, познающий субъект следует отличать от объекта, но эта разница должна оставаться ограниченной, относительной разницей, потому что как субъект, так и объект не только различны, но и похожи друг на друга в том, что составляют части, или явления, той всеобщей сущности, которую мы называем универсумом...
То, что мы познаем, суть истины, относительные истины, или явления природы. Самое природу, абсолютную истину, нельзя познать непосредственно, а только при посредстве ее явлений. Но откуда мы можем знать, что за этими явлениями скрывается абсолютная истина, всеобщая природа? Разве это не новая мистика?
Конечно, да. Так как человеческое познание не есть нечто абсолютное, а является лишь художником, создающим известные образы истины, образы истинные, настоящие и правдивые, то само собой разумеется, что картина не исчерпывает предмета, что художник остается за своей моделью. Никогда не говорилось ни об истине, ни о познании ничего более бессмысленного, чем то, что о ней говорит ходячая логика уже целые тысячелетия: истина - это совпадение нашего познания с предметом последнего. Как может картина «совпадать» с моделью? Приблизительно, да. Но какая картина не соответствует приблизительно своему предмету? Ведь всякий портрет более или менее похож. Но целиком и полностью похожий портрет, это - абсурдная мысль.
Итак, мы можем лишь относительно познавать природу и части ее; ибо всякая часть, хотя она является лишь относительной частью природы, имеет все же природу абсолютного, природу природного целого самого по себе, не исчерпываемого познанием.
Откуда же мы знаем, что за явлениями природы, за относительными истинами стоит универсальная, неограниченная абсолютная природа, которая не вполне открывает себя человеку? Наше зрение ограниченно, то же самое нужно сказать о нашем слухе, осязании и также о нашем познании, и все же мы знаем относительно всех этих вещей, что они - ограниченные части безграничного. Откуда же у нас это знание?
NB
NB
NB
NB
NB
NB
Оно прирождено нам. Оно дано вместе с сознанием. Сознание человека есть знание о своей личности как о части человеческого рода, человечества и универсума. Знать' - это значит рисовать себе образы и при этом сознавать, что и образы, и вещи, с которых они сняты, имеют общую мать, от которой они все происходят и в лоно которой они возвращаются. Это материнское лоно и есть абсолютная истина; оно вполне истинно и все же мистично, т. е. оно - неисчерпаемый источник познания, следовательно, непознаваемо до конца.
То, что мы познаем в мире и о мире, несмотря на всю свою истинность и правильность, является все же только познанной истиной, т. е. видоизменением, видом или частью истины. Если я говорю, что знание о бесконечной, абсолютной истине прирождено нам, что оно есть единое и единственное знание a priori, то все же и опыт подтверждает это прирожденное знание. Мы узнаем, что всякое начало и всякий конец есть лишь относительное начало и относительный конец, в основе которого лежит неисчерпаемое никаким опытом абсолютное. Мы узнаем на опыте, что всякий опыт есть часть того, что, говоря вместе с Кантом, выходит за пределы всякого опыта.
Мистик, пожалуй, скажет: значит есть нечто такое, что выводит нас за пределы физического опыта. Мы отвечаем на это - да и нет в одно и то же время. Для старого, не признающего границ метафизика ничего подобного нет. Для сознания, которое сознало свою сущность, всякая частичка, будь то частица пыли или камня или дерева, есть нечто непознаваемое до конца, т. е. каждая частичка есть неисчерпаемый материал для человеческой познавательной способности, следовательно нечто выходящее за пределы опыта.
Когда я говорю, что сознание безначальности и бесконечности физического мира есть прирожденное, а не приобретенное путем опыта сознание, что оно есть сознание, существующее a priori и предшествующее
Über die Erfahrung* ?
NB versus
Kant
NB
всякому опыту, я должен все же добавить, что оно первоначально имеется лишь как зародыш и что оно при помощи опыта в борьбе за существование и при помощи полового подбора развилось в то, чем оно является в настоящее время...
Нездоровая мистика ненаучно отделяет абсолютную истину от относительной. Она делает из являющейся вещи и «вещи в себе», т. е. из явления и истины, две категории, различные между собой toto caelo* и не «содержащиеся в снятом виде» ни в какой общей категории. Эта туманная мистика превращает наше познание и нашу способность познания в «суррогаты», которые дают нам возможность чувствовать в трансцендентном небе олицетворенную истину, сверхчеловеческий, сверхъестественный дух.
Смирение всегда приличествует человеку. Однако утверждение о неспособности человека познавать истину имеет двойственный, достойный и недостойный человека смысл. Все, что мы познаем, все научные выводы, все явления - суть части действительной, настоящей и абсолютной истины. Хотя последняя неисчерпаема и не может быть точно воспроизведена в познании или представлении, все же картины, даваемые наукой о ней, - превосходные картины в человеческом, относительном смысле этого слова, точно так же как и те предложения, которые я здесь пишу, имеют определенный, точный смысл и в то же время не имеют его, если кому-нибудь вздумается извращать их или истолковывать ложно...
Спиноза говорит: существует только одна субстанция; она универсальна, бесконечна, или абсолютна. Все другие, так называемые конечные субстанции вытекают из нее, всплывают в ней или же в ней тонут; их бытие лишь относительно, преходяще, случайно. Все конечные вещи Спиноза с полным основанием считал лишь модусами бесконечной субстанции, подобно тому как наше новейшее естествознание стоит на точке зрения вечности материи и неисчерпаемости силы, т. е. вполне подтверждает положение, что все конечные вещи суть модусы бесконечной субстанции. Лишь кое в чем, хотя и весьма существенном, оставалось последующей философии исправить Спинозу.
NB
NB versus
Kant
NB
NB
Исправить
Спинозу
Согласно Спинозе, бесконечная, абсолютная субстанция имеет два атрибута: она бесконечна в пространстве и обладает бесконечным мышлением. Мышление и протяженность - таковы два спинозовских атрибута абсолютной субстанции.
Это ошибочно: именно абсолютное мышление совершенно необоснованно...
То, что Спиноза называл бесконечной субстанцией, то, что мы называем универсумом или абсолютной истиной, столь же тождественно с конечными явлениями, с относительными истинами, которые мы встречаем во Вселенной, как лес тождественен со своими деревьями или как вообще род - со своими видами. Относительное и абсолютное находятся не так уж далеко друг от друга, как то рисовало человеку неразвитое чувство бесконечности, называемое религией...
Философия, так же как и религия, жила верою в чрезмерную, абсолютную истину. Разрешение проблемы лежит в познании того, что абсолютная истина есть не более, как обобщенная истина, что последняя живет не в духе, - в нем, по крайней мере, не более, чем где бы то ни было, - а в объекте духа, который мы называем общим именем «универсум».
Чрезмерная, абсолютная истина, которую религия и философия обозначали именем бога, была мистификацией человеческого духа, который сам себя мистифицировал этим фантастическим образом. Философ Кант, который занимался критикой познавательной способности нашего духа, находил, что человек не может познать чрезмерной, абсолютной истины. Мы прибавляем к этому: человек не может чрезмерно познавать даже обыденные объекты. Но если он скромно пользуется своей способностью и применяет ее относительно, так как ко всему следует относиться именно таким образом, то для него все открыто и ничего не скрыто, и он может познать и понять также общую истину.
Подобно тому как наш глаз может все видеть, хотя бы с помощью стекол, и все же не все, ибо он не может видеть ни звуков, ни запахов,
NB
NB
Абсолютная истина в объекте
NB versus
Kant .
NB
ни вообще ничего невидимого, так и наша познавательная способность может познавать все и, однако же, не все. Непознаваемое она познать не может. Но это ведь также чрезмерно, чрезмерное желание.
Если мы признаем, что абсолютная истина, которую религия и философия искали в чрезмерном, или трансцендентном, существует реально как материальный универсум, и что человеческий дух есть лишь телесная, или реальная, действительная и действующая часть общей истины, призванная отображать другие части общей истины, то этим проблема ограниченного и неограниченного будет совершенно разрешена. Абсолютное и относительное не так чрезмерно разграничены, оба они связаны между собой так, что неограниченное состоит из бесконечных ограниченных, и каждое ограниченное явление заключает в себе природу бесконечного...
[204-215] «Уразумение того, что существующий немецкий идеализм совершенно ложен, неизбежно привело к материализму, но, следует заметить, не просто к метафизическому материализму XVIII века», - говорит Фридрих Энгельс210.
Этот новейший материализм, который выводится здесь из полной несостоятельности немецкого идеализма и одним из основоположников которого является Фридрих Энгельс, обыкновенно плохо понимают, хотя он и составляет главное теоретическое основание немецкой социал-демократии. Подвергнем его поэтому более подробному рассмотрению.
Этот специально немецкий, или, если угодно, социал-демократический, материализм лучше всего характеризовать путем противопоставления его «метафизическому, исключительно механическому материализму XVIII века»; и если мы, далее, сопоставим его с немецким идеализмом, из несостоятельности которого он возник, то совершенно ясно раскроется характер его социал-демократической основы, которая, вслед-
Абсолютная истина
NB
NB
Anti-
Duhring,
S. 10
NB
ствие своего материалистического названия, нередко вызывает недоразумения.
Прежде всего вопрос: почему Энгельс называет материализм XVIII столетия «метафизическим»? Метафизиками были люди, которые не довольствовались физическим, или естественным, миром, а постоянно имели в голове сверхъестественный, метафизический мир; в предисловии к своей «Критике чистого разума» Кант сводит проблему метафизики к трем словам: бог, свобода, бессмертие. Ведь известно, что всеблагой бог был дух, сверхъестественный дух, который создал естественный, физический, материальный мир. Знаменитые материалисты XVIII столетия не были друзьями или поклонниками этой библейской истории. Проблема бога, свободы и бессмертия, поскольку это касается сверхъестественного мира, совершенно не интересовала этих атеистов; они придерживались физического мира и не были поэтому метафизиками.
Энгельс, следовательно, называет их метафизиками в другом смысле.
С первичным, живущим за облаками великим духом французские и английские материалисты прошлого столетия кое-как справились, но все же и они продолжали заниматься производным, человеческим духом. Два противоположных понимания этого духа, его природы, происхождения и сущности отделяют материалистов от идеалистов. Последние рассматривают человеческий дух и его идеи как продукт сверхъестественного, метафизического мира. Однако они не довольствовались одной верой в это отдаленное происхождение, а относились к этому уже со времен Сократа и Платона гораздо серьезнее, стараясь научно обосновать свою веру, доказать и объяснить ее, - точно так же, как доказывают и объясняют физические вещи конкретного мира. Этим путем идеалисты переносили науку о свойствах человеческого духа из царства сверхъестественного и метафизического в реальный, физический, материальный мир, который проявляется как мир с диалектическими свойствами, где дух и материя, несмотря на свою двойственность, объединены, т. е. являются как бы братом и сестрой, одной крови, от общей матери.
Первоначально идеалисты были убежденными приверженцами той религиозной пред-
NB
NB
посылки, что дух создал мир, но они были в этом неправы, так как в конечном счете следствием их собственных исканий оказалось то, что, напротив, естественный материальный мир есть нечто первичное, не созданное никаким духом, что он сам скорее творец, создавший из себя и развивший человека с его интеллектом.
И, таким образом, оказалось, что несозданный высший дух есть только фантастическое изображение естественного духа, выросшего вместе с человеческой головой и в ней.
Идеализм, получивший свое название оттого, что он считал общую идею и возникающие в человеческой голове идеи стоящими как по времени, так и по значению над материальным миром и ему предшествующими, - этот идеализм взялся за свою задачу в высшей степени мечтательно и метафизически; но в дальнейшем развитии мечтательность уменьшилась, и он становился все более трезвым, так что философ Кант на поставленный самому себе вопрос: «Как возможна метафизика как наука?» ответил: метафизика как наука невозможна, другой мир, т. е. сверхъестественный, можно только воображать и постичь верой. Таким образом, несостоятельность идеализма постепенно преодолевалась, и современный материализм явился продуктом философского, а также общенаучного развития.
Так как несостоятельность идеализма в лице его последних знаменитых представителей - Канта, Фихте, Шеллинга и Гегеля - была чисто немецкой, то и результат этой последней - диалектический материализм - является по преимуществу продуктом немецкого происхождения.
Идеализм выводит телесный мир из духа, следуя по стопам религии, где великий дух, витая над водами, лишь должен сказать: «да будет», чтобы все возникло.
Такое идеалистическое выведение метафизично. Но, как уже сказано, последние знаменитые представители немецкого идеализма были уже не столь ярыми метафизиками. От внемирового, сверхъестественного, небесного духа они в значительной степени освободились; но они не освободились от мечтаний о естественном посюстороннем духе. Христиане, как известно, обожествляли дух, и этим обожествлением
NB диалектический материализм
NB
настолько проникнуты философы, что они не могли удержаться, чтобы не сделать наш интеллект создателем или производителем материального мира даже тогда, когда трезвым объектом их исследования сделался физический, человеческий дух. Они не перестают трудиться над тем, чтобы ясно понять отношение между нашими умственными представлениями и материальными вещами, которые мы себе представляем, мыслим и понимаем.
Для нас, диалектических или социал-демократических материалистов, духовная способность мышления есть развившийся продукт материальной природы, между тем согласно немецкому идеализму дело обстоит как раз наоборот. Поэтому Энгельс и говорит об «извращенности» этого образа мышления. Увлечение духом являлось пережитком старой метафизики.
Английские и французские материалисты были, так сказать, преждевременными противниками мечтательности. Эта преждевременность мешала им вполне освободиться от последней. Они были чрезмерно радикальны и впали в противоположную ошибку. Как философские идеалисты носились с духом и духовным, так они увлекались только телом и телесным. Идеалисты носились с идеей, старые материалисты - с материей; и те и другие были мечтателями и, следовательно, метафизиками; и те и другие чрезмерно разграничивали дух и материю. Ни одна из этих двух партий не поднялась до сознания единства и единственности, общности и универсальности природы, которая вовсе не является или материальной, или духовной, а и тем и другим вместе.
Метафизические материалисты прошлого столетия и их современные, еще не вымершие продолжатели слишком недооценивают человеческий дух и исследование его сущности и его действительного приложения, точно так же, как идеалисты оценивают его чрезмерно высоко... Для старых материалистов
NB
лишь материя есть верховный субъект, а все прочее - подчиненный ему предикат.
В этом образе мышления заключается переоценка субъекта и недооценка предиката. Упускают из виду, что отношение между субъектом и предикатом безусловно изменчиво. Человеческий дух может совершенно свободно сделать всякий предикат субъектом и, наоборот, всякий субъект - предикатом. Белоснежный цвет, хотя он и неосязаем, все же так же субстанциален, как и белого цвета снег. Полагать, что материя - субстанция, или главная причина, а ее предикаты, или свойства, лишь второстепенные придатки, это - старый, ограниченный образ мышления, который совершенно не считается с завоеваниями немецких диалектиков. Следует, наконец, понять, что субъекты образуются исключительно из предикатов.
Утверждение, что мысль есть секреция, продукт или выделение мозга, подобно тому как желчь есть выделение печени, не вызывает споров, но вместе с тем не следует забывать, что мы имеем здесь очень плохое и недостаточное сравнение. Печень, субъект этого восприятия, есть нечто осязаемое и весомое; точно так же и желчь есть то, что создается печенью, она ее продукт и следствие. В этом примере и субъект и предикат, т. е. и печень и желчь, весомы и осязаемы, но этим самым затемняется как раз то, что хотели, собственно, сказать материалисты, представляя желчь как следствие, а печень как воздействующую причину. Мы должны поэтому особенно подчеркнуть то, что в этом примере вполне бесспорно, но в сопоставлении мозга и мыслительной деятельности совершенно упускается из виду. А именно: желчь есть не столько результат деятельности печени, сколько результат всего жизненного процесса...
Заявляя, что желчь есть продукт печени, материалисты нисколько не отрицают и не должны отрицать, что оба объекта являются равноценными объектами научного исследования. Но когда говорят, что сознание, способность мышления есть свойство мозга, то лишь осязаемый субъект должен быть един-
NB
NB
ственно достойным объектом, и с духовным предикатом тем самым уже покончено.
Этот образ мышления механических материалистов мы называем ограниченным, потому что он делает все осязаемое и весомое в некотором смысле субъектом, носителем всех других свойств, не замечая, что эта чрезмерно возвышаемая осязаемость играет в мировом целом такую же подчиненную, предикативную роль, как всякий другой подчиненный субъект всеобщей природы.
Отношение между субъектом и предикатом не объясняет ни материи, ни мысли.
Однако для выяснения связи между мозгом и мыслительной деятельностью важно понять связь между субъектом и предикатом.
Быть может, мы приблизимся к разрешению вопроса, если выберем другой пример, - пример, в котором субъект материален, а предикат таков, что, по крайней мере, сомнительно - относится ли он к материальной или духовной категории. Если, например, ноги ходят, глаза видят, уши слышат, то возникает вопрос, относятся ли и субъект и предикат к категории материального, является ли свет, который мы видим, звук, который мы слышим, и движение, которое совершается ногами, чем-то материальным или нематериальным? Глаза, уши, ноги - осязаемые и весомые субъекты, между тем предикаты - зрение и свет, слух и звук, движение и шаги (не говоря о ногах, которые производят движение) - неосязаемы и невесомы.
Каков же объем понятия материи? Относятся ли цвета, свет, звук, пространство, время, теплота и электричество к этому понятию или необходимо подыскать для них другую категорию? Одним различением субъекта и предиката, вещей и свойств мы здесь не обойдемся. Когда глаз видит, то осязаемый глаз, во всяком случае, является субъектом. Но точно так же можно перевернуть фразу и сказать, что невесомое зрение, силы света и зрения являются главными фактами, субъектами, а материальный глаз лишь орудием, второстепенной вещью, атрибутом, или предикатом.
Одно очевидно: вещества имеют не большее значение, чем силы, силы - не большее, чем вещества. Тот материализм ограничен, который отдает предпочтение веществу
NB
NB
NB
NB
NB
и за счет силы увлекается вещественным. Кто делает силы свойствами, или предикатами, вещества, плохо разобрался в относительности, в подвижности различия между субстанцией и свойством.
Понятие материи и материального до сих пор оставалось чрезвычайно запутанным понятием. Подобно тому как юристы не могут прийти к соглашению относительно начала жизни ребенка в утробе матери, или как языковеды спорят о том, где начало языка - является ли призывный крик или любовное пение птицы языком или нет, следует ли отнести язык мимики и жестов к той же категории, что и членораздельную речь или нет, - точно так же и материалисты старой механистической школы спорят о том, что такое материя: подходит ли под это понятие только осязаемое и весомое или же все видимое, обоняемое, слышимое и, наконец, вся природа есть материал для исследования и соответственно с этим все может быть названо материальным, даже и человеческий дух, ибо и этот объект служит теории познания в качестве материала.
Итак, признак, отличающий механических материалистов прошлого столетия от социал-демократических материалистов, прошедших школу немецких идеалистов, состоит в том, что последние ограниченное понятие только осязаемой материи распространили на все вообще материальное.
Нельзя ничего возразить против того, что крайние материалисты отличают весомое или осязаемое от обоняемого, от слышимого или, наконец, от мира идей. Мы «можем упрекнуть их лишь в том, что они чрезмерно пользуются этим различением, что они упускают из виду родственное и общее в вещах или свойствах и различают весомую и осязаемую материю «метафизически», или toto caelo, и не видят значения общего класса, объемлющего противоположности.
Современное естествознание еще до сих пор во многих отношениях стоит всецело на точке зрения материалистов прошлого столетия. Эти материалисты были общими теоретиками, так сказать философами естествознания, поскольку оно и до сих пор еще ограничивает свое исследование механическим, т. е. конкретным, осязаемым и весомым.
Правда, естествознание уже давно начало преодолевать эту точку зрения; уже химия вышла за пределы механической ограниченности, и вот появились новые познания об изменении формы сил, о переходе тяжести в теплоту, элект-
NB
NB
NB
Материя и дух
NB
NB
ричество и т. д. Но естествознание все еще остается ограниченным. Исследование человеческого духа и всех тех отношений, которые им вызываются в человеческой жизни, т. е. политических, юридических, экономических и всех прочих, естествознание исключает из сферы своего изучения, все еще находясь под влиянием старого предрассудка, что дух есть нечто метафизическое, дитя некоего другого мира.
Не потому естествознание заслуживает упрека в ограниченности, что оно разграничивает механические, химические, электротехнические и прочив познания, выделяя их в особые области, а потому, что оно это разделение преувеличивает, упускает из виду связь между духом и материей и до сих пор не в силах отделаться от «метафизического» образа мышления...
Не различные взгляды на звезды или животных, растения или камни разделяют людей на материалистов и идеалистов; определяющим моментом является исключительно и единственно взгляд на отношение между телом и духом.
Убеждение в полной ошибочности немецкого идеализма, не перестававшего считать дух метафизической первоосновой, который якобы создает и производит осязаемые, видимые, обоняемые и прочие материи, с неизбежной необходимостью привел к социалистическому материализму, который называет себя «социалистическим» потому, что социалисты Маркс и Энгельс впервые ясно и точно установили, что материальные и именно экономические отношения человеческого общества образуют основу, которая в конечном счете обусловливает собой всю надстройку правовых и политических учреждений, так же как и религиозных, философских и иных представлений каждой исторической эпохи. Вместо того, чтобы, как прежде, объяснять бытие человека из его сознания, теперь, напротив, объясняют сознание из бытия и главным образом из экономического положения человека, из способа добывания им хлеба.
Социалистический материализм понимает под «материей» не только весомое и осязаемое, но и все реальное бытие - все, что содержится в универсуме, а ведь в нем содержится все, ибо все и универсум - это только два названия одной и той же вещи; и социалистический материализм хочет охватить все одним понятием, одним названием, одним классом - безразлично, называется ли этот универсальный класс действительностью, реальностью, природой или материей.
Мы, новейшие материалисты, не придерживаемся того ограниченного мнения, что весомая и осязаемая материя
NB
NB
есть материя par excellence*; мы стоим на той точке зрения, что и запах цветов, и звуки, и всякие запахи - тоже материя. Мы не смотрим на силы как на простой придаток, как на чистый предикат вещества, а на вещество, осязаемое вещество, как на «вещь», которая господствует над всеми свойствами. Мы смотрим на вещество и на силы демократически.
И те, и другие имеют для нас одинаковую ценность; взятые в отдельности, они не больше, чем свойства, придатки, предикаты или атрибуты великого целого - природы. Нельзя смотреть на мозг как на господина, а на духовные функции - как на подчиненного ему слугу. Нет, мы, современные материалисты, утверждаем, что функция в такой же степени есть самостоятельная вещь, как и осязаемое мозговое вещество или какая-либо иная материальная вещь. И мысли, их источник и их природа точно такая же реальная материя и столь же заслуживающий изучения материал, как и все иное.
Мы потому являемся материалистами, что не делаем из духа никакого «метафизического» чудовища. Мыслительная сила для нас столь же мало «вещь в себе», как и сила тяжести или глыба земли. Все вещи суть только звенья великой универсальной связи; она одна вечна, истинна, постоянна, она - не явление, а единственная «вещь в себе» и абсолютная истина.
Так как мы, социалистические материалисты, имеем одно понятие, связывающее воедино материю и дух, то для нас и так называемые духовные отношения, как политика, религия, мораль и прочее, тоже суть материальные отношения; а на материальную работу, ее вещества и вопросы желудка мы лишь постольку смотрим как на базис, предпосылку и основу всякого духовного развития, поскольку животное по времени предшествует человеческому, что нисколько не мешает нам высоко ценить человека и его интеллект.
Социалистический материализм отличается тем, что он не недооценивает, подобно материалистам старой школы, человеческий дух, но также не переоценивает его, подобно немецким идеалистам, а в своей оценке знает меру, рассматривая механизм, как и философию, критически-диалектическим взглядом как звенья нераздельного мирового процесса и мирового прогресса...
[218-226] Так как мы не сходимся со старыми материалистами, которые полагают, что они уже достаточно объяснили, что такое интеллект, назвав его свойством
NB
NB
NB
мозга, то мы и не можем отделаться от нашего объекта, человеческого духа, одним взмахом ножа. Спекулятивный путь, который старается одними умствованиями понять сущность духа во внутренних выделениях головы, не может быть нашим путем, так как спекулятивные идеалисты этим достигли слишком незначительных результатов. И вот очень кстати является Геккель со своим взглядом на правильный метод науки. Он рассматривает человеческий дух, как он действовал исторически, и это нам кажется совершенно правильным методом...
Первым духовным соединением comme il faut было опубликованное лишь в 1859 году открытие Дарвина о естественном отборе в борьбе за существование - так полагает Геккель, но мы позволяем себе быть на этот счет другого мнения.
Пусть уважаемый читатель не поймет меня превратно: мы не хотим оспаривать, что Дарвин и Геккель правильно и научно связали свой индивидуальный дух с миром растений и животных и создали чистые кристаллы познания, но мы хотим лишь отметить, что новейший диалектический материализм стоит на той точке зрения, что Дарвин и Геккель, как бы ни была высока их заслуга, не были первыми и единственными, сумевшими создать такие кристаллы. «Жалкие» музейные зоологи и гербарные ботаники также оставили нам частицу настоящей науки...
Путем восприятия и собирания фактов и описания их добывается новый свет или, вернее, увеличивается прежде добытый. Заслуга Дарвина велика, но не так безгранична, чтобы Геккель имел основание считать «науку» чем-то более высоким, чем повседневное соединение человеческого духа с материальными фактами.
В первой части настоящего исследования было указано на то, что ограниченный материализм не только считает человеческий дух свойством мозга - с этим никто не спорит, - но из этой связи непосредственно или косвенно выводит, что приписываемый мозгу предикат разумности или познавательной способности не есть субстанциальный объект исследования, а, наоборот, изучение материального мозга способно дать достаточно для объяснения свойств духа.
В противовес этому наш диалектический материализм доказывает, что вопрос следует рассматривать, согласно указанию Спинозы, под углом зрения универсума, sub specie aeternitatis*.
Старый материализм
NB
NB
В бесконечном универсуме материя старых и уже устарелых материалистов, осязаемая материя, не получает ни малейшего права считать себя более субстанциальной, т. е. более непосредственной, ясной или определенной, чем какое-либо другое явление природы...
Те материалисты, которые превращают осязаемую материю в субстанцию, а неосязаемую мозговую функцию только в акциденцию, слишком умаляют эту функцию. Чтобы получить о ней более удачное и правильное представление, прежде всего необходимо вернуться к тому факту, что это - дети одной матери, что это - два явления природы, которые мы освещаем, описывая их, подразделяя на классы, виды и подвиды.
Если мы констатируем относительно материи, - с чем никто, конечно, не спорит, - что она есть явление природы, и то же самое говорим о духовной способности человека, то мы знаем еще очень мало и о том, и о другом; но мы знаем, что это - братья и что никто не может их чрезмерно отделять друг от друга; никто не может проводить между ними различия toto genere, toto coelo*.
Если мы хотим больше узнать, например, о материи, то мы для этого должны поступить так, как это делали в прошлом музейные зоологи и гербарные ботаники, мы должны узнать ее различные классы, семейства, виды, исследовать их, должны описать их возникновение, уничтожение и превращение друг в друга. Это и есть наука о материи. Кто хочет большего, тот хочет чрезмерного, не понимает, что такое знание; тот не понимает ни органа науки, ни его применения. Если старые материалисты имеют дело с частными видами материи, то они поступают безусловно научно; но когда они имеют дело с абстрактной материей, с всеобщим понятием ее, то они оказываются совершенно беспомощными в этой абстрактной науке. Заслуга идеалистов в том, что они, по крайней мере, настолько подвинули вперед умение пользоваться абстракцией и общими понятиями, что новейший социалистический материализм, наконец, может понять, что и виды материи, и понятия являются обыкновенными продуктами природы, и нет ничего и быть не может ничего такого, что не относилось бы к единой неограниченной категории естественного мира.
NB .(.)
Заслуга идеализма
NB
Наш материализм отличается своим специфически выраженным знакомством с общей природой духа и материи. Там, где этот современный материализм делает объектом своего исследования человеческий дух, он рассматривает его как всякий другой материал для исследования, т. е. так же, как музейные зоологи, гербарные ботаники и дарвинисты поступают с исследованием и описанием своих объектов.
Бесспорно, первые своей классификацией пролили свет на тысячи видов, однако это был недостаточно сильный свет, и Дарвин его настолько усилил, что это добавочное освещение затмило начало; но и старые систематики должны были ведь
«познавать», прежде чем классифицировать, поэтому и дарвиновское познание есть не что иное, как подведенная под понятие развития классификация, которая благодаря описанию процессов природы дает более точное отображение собранных фактов...
Материалистическая теория познания сводится к признанию того, что человеческий орган познания не испускает никакого метафизического света, а есть кусок природы, отражающий другие куски природы, творческая сущность которого выясняется из нашего описания его. Такое описание требует от теоретика познания, или философа, чтобы он рассматривал свой объект так же точно, как зоолог - изучаемое им животное. Если же мне бросят упрек, почему я сам не делаю этого тотчас, то ведь нельзя же забывать, что и Рим был выстроен не в один день.
Удивительно, что эти просвещенные естествоиспытатели, которые так хорошо донимают, что вечное движение природы благодаря приспособлению, наследственности, естественному отбору, борьбе за существование и т. д. создало из протоплазмы и моллюсков слонов и обезьян, не могут понять, что таким же путем развился и дух. Почему то, что могло случиться с костями, не могло случиться с разумом?..
Подобно тому как музейный зоолог изучал своих животных путем описания класса, вида, семейства, по которым они распределены, так и человеческий дух должен быть исследован путем изучения различных видов этого духа. Каждая личность обладает своим особым интеллектом, а все интеллекты вместе могут рассматри-
Материалистическая теория познания .|.
Описание и объяснение
Отражение других частей природы
NB
Постепенный переход от материи к духу
ваться как ответвления одного общего духа. Отчасти этот общий человеческий дух, как и личный, имеет свое развитие в прошлом, отчасти в будущем; он проделал различные, многообразные метаморфозы, и если мы, проследя их, дойдем до начала человеческого рода, то мы подойдем к той ступени, где божественная искра падает до степени животного инстинкта. Ставший зверем человеческий дух является, таким образом, мостом к настоящим животным духам, и так мы доходим до духа растений, деревьев и гор.
Это значит: мы доходим, таким образом, до понимания, что между духом и материей, как между всякими частями универсального единства природы, существуют постепенные переходы и исчезающее различие лишь в степени, но не метафизическое различие.
Так как старый материализм этих фактов не понял, так как он не сумел понять материю и дух как абстрактные образы конкретных явлений и, несмотря на свое религиозное вольнодумство и низкую оценку божественного духа, не знал, откуда и как взялся естественный дух, и вследствие этого незнания никак не мог преодолеть метафизики, - то Фридрих Энгельс назвал этот беспомощный, неспособный разобраться в абстрактной науке материализм метафизическим, а материализм социал-демократии, которая благодаря предшествовавшему немецкому идеализму прошла лучшую школу, - диалектическим.
С точки зрения этого материализма дух есть собирательное название духовных явлений, точно так же как материя - собирательное название материальных явлений, а оба вместе образуют одно понятие и называются одним именем - явления природы. Это есть новый теоретико-познавательный способ мышления, который вторгается во все отдельные науки, во все отдельные мысли и устанавливает положение, что все вещи в мире должны быть рассматриваемы sub specie aeternitatis, с точки зрения универсума. Этот вечный универсум настолько слит со своими временными явлениями, что вся вечность - временна, и все временное - вечно.
И субстанциальный способ мышления социал-демократии по-новому освещает эту проблему, над разрешением которой так мучился идеализм, ставя вопрос: в чем истинное мышление, как отличить субъективные мысли от объективных? Ответ таков: не следует проводить чрезмерных различий; и самое лучшее представление и самая
NB
NB
NB
истинная мысль могут дать лишь образ универсального многообразия, которое имеет место в тебе и вне тебя. Отличать реальные картины от фантастических совсем не так трудно, и каждый художник сумеет сделать это с величайшей точностью. Фантастические представления взяты из действительности, а самые верные представления о действительности по необходимости оживляются дыханием фантазии.
Верные представления и понятия оказывают нам большие услуги именно потому, что они обладают не идеальной верностью, а лишь относительной.
Наши мысли не могут и не должны «совпадать» со своими объектами в преувеличенном метафизическом смысле этого слова. Мы хотим, должны и можем получить лишь приблизительную идею действительности. Поэтому и действительность может лишь приблизиться к нашим идеалам. Вне идеи не существует ни математических точек, ни математических прямых линий. Всем прямым линиям в действительности присуща полная противоречий кривизна, точно так же и высшая справедливость все еще тесно связана с несправедливостью. Природа истины не идеальна, а субстанциальна; она материалистична; она постигается не мыслью, но глазами, ушами и руками; она не продукт мысли, а скорее наоборот: мысль есть продукт универсальной жизни. Живой универсум - это воплощенная истина.
IV
[226-233] Этим мы хотим указать на то, что философия и естествознание вовсе не отстоят так далеко друг от друга. Человеческий дух работает как в той, так и в другой области согласно одному и тому же методу. Естественнонаучный метод точнее, но лишь по степени, а не по сущности...
Мы охотно признаем за почти уже забытым Гегелем честь быть предшественником
Дарвина. Лессинг* в свое время называл Спинозу «мертвой собакой». Точно так же отжил свой век в настоящее время Гегель, несмотря на то, что в свое время, по словам его биографа Гайма, он пользовался в литературном мире таким же весом, как Наполеон I в политическом. Спиноза - эта «мертвая собака» давно уже
NB
NB . *. *. *.
воскрес, и Гегель также встретит заслуженное признание у потомков. Если он им не пользуется в настоящее время, то это только преходящее явление.
Как известно, учитель говорил, что среди многочисленных его учеников только один его понял, да и тот понял неверно. Это всеобщее непонимание, по нашему мнению, является скорее следствием неясности у самого учителя, чем бестолковости учеников - в этом не может быть никакого сомнения. Гегеля нельзя вполне понять потому, что он и сам не вполне себя понимал. И несмотря на это - он гениальный предшественник дарвиновского учения о развитии; точно так же правильно и верно будет, если мы скажем наоборот: Дарвин является гениальным продолжателем гегелевской теории познания...
Полеты в поднебесье, спорадически предпринимаемые естествоиспытателями, и проблески точного образа мышления у философов должны указать читателю, что общее и специальное находятся в гармонии друг с другом...
Чтобы выяснить отношение между Дарвином и Гегелем, нам необходимо коснуться самых глубоких и самых темных вопросов науки. Именно к числу таковых и относится объект философии. Объект Дарвина недвусмыслен; он знал свой предмет, но при этом следует заметить, что Дарвин, знавший свой предмет, все же хотел его исследовать, т. е. все-таки не знал его до конца. Дарвин исследовал свой предмет - «происхождение видов», но не до конца. Это значит, что объект всякой науки бесконечен. Желает ли кто-нибудь измерять бесконечность или мельчайший из атомов - все равно он всегда имеет дело с чем-то, что не измеримо до конца. Природа как в целом, так и в отдельных своих частях не может быть исследована до конца, она неисчерпаема, непознаваема до конца, она, следовательно, без начала и без конца. Познание этой действительной бесконечности есть результат науки, в то время как исходным пунктом последней была сверхъестественная, религиозная или метафизическая бесконечность.
Предмет Дарвина столь же бесконечен и столь же неисчерпаем, как и предмет Гегеля. Первый исследовал вопрос о происхождении видов, второй старался объяснить процесс мышления человека. Результатом у того и другого явилось учение о развитии.
NB
NB
NB
Атом неизмерим, бесконечен
Атом неисчерпаем
Перед нами два великих человека и одно великое дело. Мы стараемся доказать, что оба они работали не в противоположном друг другу направлении, а делали одно общее дело. Они подняли монистическое миросозерцание на такую высоту и подкрепили его такими положительными открытиями, которые до того не были известны...
Нашему Гегелю принадлежит заслуга установления саморазвития природы на широчайшей основе и освобождения науки в самой общей форме от классифицирующей точки зрения. Дарвин критикует традиционный классифицирующий подход с точки зрения зоологии,
Гегель же - универсально. Наука движется от мрака к свету. И философия, в центре внимания которой находится выяснение процесса мышления человека, двигалась вперед; что она на своем специальном объекте останавливалась скорее инстинктивно, это ей до известной степени было уже ясно еще до Гегеля...
Гегель дает нам теорию развития; он учит, что мир не был сделан, не был сотворен, что он есть не неизменное [233] бытие, а становление, производящее само себя. Подобно тому как у Дарвина все классы животных переходят друг в друга, так и у Гегеля все категории мира - ничто и нечто, бытие и становление, количество и качество, время и вечность, сознательное и бессознательное, прогресс и застой - неизбежно переходят друг в друга...
Никто не станет утверждать, что Гегель блестяще довел свое дело до конца. Его учение так же мало, как и учение Дарвина, сделало излишним дальнейшее развитие, но оно дало толчок всей науке и всей человеческой жизни, толчок громадной важности. Гегель предвосхитил Дарвина, но Дарвин, к сожалению, не знал столь близкого ему Гегеля.
Этим «к сожалению» мы не хотим упрекнуть великого естествоиспытателя; мы этим хотим лишь напомнить, что дело специалиста Дарвина должно быть дополнено работой великого обобщателя Гегеля, чтобы таким путем пойти дальше их и добиться большей ясности.
Мы видели, что философия Гегеля была настолько темной, что учитель должен был сказать о лучшем своем ученике, что тот неправильно понял его. Прояснению этой темноты содействовали не только его преемник Фейербах и другие гегельянцы, но все научное, политическое и экономическое развитие мира...
NB
NB (.
[235-243] В том, что у наших величайших поэтов и мыслителей выражена тенденция к «монистической, чистейшей форме веры» и стремление к физическому воззрению на природу, делающему невозможной всякую метафизику и устраняющему сверхъестественного бога со всем хламом чудес из области науки, - в этом Геккель вполне прав. Но когда он настолько увлекается и говорит, что эта тенденция «давно уже нашла наиболее совершенное свое выражение», то он в этом очень сильно ошибается, ошибается даже относительно самого себя и своего собственного символа веры. Даже
Геккель еще не умеет мыслить монистически.
Мы сейчас дадим более подробное обоснование этого упрека, по предварительно мы желаем констатировать тот факт, что этот упрек заслужен не только Геккелем, но и всей школой нашего современного естествознания, так как она пренебрегает результатами почти трехтысячелетнего развития философии, имеющей за собою длинную и богатую опытом историю, столь же содержательную, как и опытное естествознание...
В этих словах Геккеля заключаются три пункта, которые мы хотим выделить и которые нам докажут, что «монистическое миросозерцание» не нашло еще себе совершенного выражения в наиболее радикальном, естественнонаучном своем представителе.
Общую первооснову всего бытия старая вера усматривает в своем личном боге, который сверхъестественен, неописуем, непостижим нашими понятиями, который есть дух, нечто таинственное. Новая религия à la Геккель полагает, что природа, которой она дает старое имя бога, именно и есть первооснова всех вещей...
Разница между обыденным, естественным и неестественным, между физическим и метафизическим откровением, религией и божеством так громадна, что очищенное от всяких посторонних элементов воззрение на природу, как она представляется дарвинисту Геккелю, имело бы полное право отказаться от старых имен и от божественной, покоящейся на откровении религии и выступить «разрушительно» против последней во всеоружии монистического миросозерцания. Отказываясь от этого, дарвинизм обнаруживает лишь ограниченность своего учения о развитии...
Что Геккель, наиболее выдающийся представитель естественнонаучного монизма, все же еще сидит на этом дуалистическом коньке, доказывается ярко его третьим пунктом, утверждающим, что «при современной организации нашего мозга», последняя первопричина всех явлений непознаваема.
Что значит непознаваема?
NB
NB
NB
Весь контекст предложений, в которых употребляется это слово, с очевидностью доказывает, что наш естествоиспытатель еще всецело опутан сетями метафизики. Ни одна вещь, ни один атом непознаваем до конца. Каждая вещь неисчерпаема в своих тайнах, вечна и неразрушима...
Природа полна тайн, которые для исследующего ума оказываются самыми простыми, обыденными явлениями. Природа неисчерпаема по богатству научных проблем. Мы их исследуем, но никогда не доходим до конца в своих исследованиях. Здравый человеческий рассудок вполне прав, когда он находит, что мир и природа не могут быть исследованы до конца, но он не менее прав, когда отвергает метафизическую непостижимость мира как чрезмерное недомыслие, как суеверие. Мы в своем исследовании природы никогда не доходим до конца, и, однако, чем дальше идет естествознание в своих исследованиях, тем очевиднее становится, что ему решительно нечего бояться неисчерпаемых тайн природы, что здесь - согласно словам Гегеля - ничего нет такого, что было бы ему недоступно. Из этого следует, что мы ежедневно черпаем из неисчерпаемой «первоосновы всех вещей» и именно при помощи нашего познавательного аппарата, способность которого к исследованию так же универсальна и бесконечна, как бесконечно богата природа обычными тайнами.
«При современной организации нашего мозга!» Конечно! Наш мозг благодаря половому отбору и борьбе за существование еще разовьется во всей своей силе, и все больше и больше будет проникать в естественную первооснову. Если эти слова имеют такой смысл, то мы с ними охотно согласимся. Но в том-то и дело, что еще опутанный метафизикой дарвинист такого смысла им не придает. Человеческий рассудок, хочет он сказать, слишком мал для полного исследования мира; мы поэтому должны верить в существование еще «более высокого», сверхъестественного духа и не бороться против него «разрушительно»...
Гегель изложил учение о развитии гораздо универсальнее, чем Дарвин. Говоря так, мы не думаем предпочитать или ставить одного из них выше другого, а считаем только необходимым дополнить одного другим.
Kein Atomchen ist auszukennen*
NB
NB
NB
NB
Если Дарвин учит нас, что амфибии и птицы, это - не изолированные друг от друга виды, а живые существа, возникающие друг из друга и переходящие друг в друга, то Гегель учит, что все виды, весь мир представляет собой живое существо, нигде не имеющее неподвижных границ; познаваемое и непознаваемое, физическое и метафизическое постоянно переходят одно в другое; абсолютно непостижимое есть нечто такое, что относится не к монистическому, но религиозному, дуалистическому миросозерцанию...
Согласно нашему монизму, природа - последняя основа всех вещей; она также является основой нашей способности познания, и, тем не менее, согласно взгляду Геккеля, эта способность слишком ограниченна, чтобы познать последнюю основу. Как соединить это вместе?
Природа, познанная как последнее основание, в то же время оказывается «непознаваемой»!?
Страх перед разрушительными тенденциями охватил даже такого решительного теоретика эволюционизма, как Геккель; он отступает от своей теории и отдает предпочтение той вере, что человеческий дух должен удовлетвориться явлениями природы, что он не может добраться до настоящей сущности природы; последней первоосновой оказывается объект, не относящийся к области естествознания...
Что касается пантеистических взглядов наших величайших поэтов и мыслителей, взглядов, завершающихся убеждением в единстве бога и природы, то Гегель оставил нам особенно характерную теорию. Согласно ей, мы знаем не только единство, но и различие вещей. Шпиц такая же собака, как мопс, но это единство не исключает различия. Природа ведь имеет много общего с всемилостивым богом: она царствует от вечности до вечности. Так как наш ум - естественный ее инструмент, то природа знает вообще все, что доступно знанию; она всезнающа, но, несмотря на это, «естественная» мудрость на- столько отлична от божественной, что имеется достаточно научных причин к разрушительной тенденции, направленной на полное вытеснение понятий бога, религии, метафизики, - вытеснение в разумном смысле этого слова, насколько это возможно. Путаные идеи всегда существовали и будут существовать до глубокой вечности...
И если старое знание животного мира дает лишь неполную, а новое знание, развитое Дарвином, более
Erscheinungen*
NB
NB
правдивую, полную и настоящую картину, то вытекающая отсюда для наших знаний выгода не ограничивается одной животной жизнью: мы в то же время приобретаем знание нашей познавательной способности, а именно: что последняя не есть какой-либо сверхъестественный источник истины, а зеркалоподобный инструмент, отражающий вещи мира, или природу...
[248-249] Кант рассуждает следующим образом: если наш разум и должен ограничиться одним лишь познанием естественных явлений, если мы и дальше ничего не можем знать, то все же мы должны верить в нечто таинственное, высшее, метафизическое.
Тут должно нечто скрываться, «ибо где имеются явления, там должно быть нечто, что является», - заканчивает Кант; этот вывод отличается лишь мнимой точностью. Разве недостаточно того, что проявляют себя естественные явления, что за ними не скрывается ничего сверхъестественного, ничего непонятного, ничего помимо собственной природы?
Но оставим это. Кант изгнал метафизику, по крайней мере формально, из науки для того, чтобы она застряла в вере...
[251] Кант оставил своим последователям чрезвычайно скромную мысль, что светильник познания человеческого рода слишком незначителен, чтобы осветить большое чудовище. Доказав, что он не слишком мал, что наш свет не меньше и не больше, не менее и не более чудесен, чем объект, подлежащий освещению, мы покончим с верой в чудеса, в чудовище, покончим с метафизикой. Таким образом, человек теряет свою чрезмерную скромность, и наш Гегель не мало содействовал этому делу.
Что такое метафизика? Она по своему названию была научной дисциплиной, отбрасывающей свою тень еще и в настоящее. Чего она ищет, чего она хочет? Конечно, просвещения! Но относительно чего? Относительно бога, свободы и бессмертия, - это звучит в наши дни совершенно по-пасторски. И если мы даже обозначим содержание этих трех понятий классическими названиями истины, добра и красоты, то все же будет чрезвычайно важно выяснить себе и читателю, чего, собственно, ищут и хотят метафизики; без этого нельзя достаточно оценить и изобразить ни Дарвина, ни Гегеля, ни того, что они сделали, ни того, что они упустили и что поэтому предстоит еще сделать потомству...
NB versus
Kant
NB
NB
NB
V
[255-266] Можно привести множество цитат из современной литературы, констатирующих абсолютную пропасть между общим познанием природы и метафизической потребностью, - это значит, что вопрос: «откуда взять свет?» бесконечно запутан. Поистине классический образец этой запутанности представляет собою «История материализма» Ф. А. Ланге. Если отвлечься от многих блестящих и превосходных, но второстепенных сторон этого труда, а также от демократического родства автора с социалистической партией, - что мы с большим удовольствием констатируем, - все же философская точка зрения Ланге - самое жалкое барахтанье в метафизических силках, какое только когда-либо имело место. Именно эта постоянная нерешительность и неуверенность и составляют то, что придает произведению его значение, потому что хотя в нем и не разрешается задача и ничто не решается, но проблема ставится так ясно, что окончательное ее разрешение становится неизбежно близким.
Затем являются противники вроде д-ра Гидеона Спикера («Об отношении естественной науки к философии») и, указывая на это барахтанье, злоупотребляют своей справедливой критикой, чтобы вместе с Ланге дискредитировать также и материализм...
Материализм, который удачно справляется с познанием и объяснением самых различных областей науки, до сих пор не пытался объяснить область познания, и поэтому его благосклонный историк не мог одержать полной победы над руинами идеализма...
«Существует два вопроса, перед которыми дух должен остановиться. Мы не в состоянии понять атомов и мы не можем объяснить из атомов и их движения даже самого незначительного явления сознания...
Как ни вертеть понятие материи и ее сил, все же всегда приходится наталкиваться на что-то непонятное.
Не без основания поэтому Дюбуа-Реймон заходит даже так далеко, что утверждает, будто все наше познание природы в действительности еще не есть познание, что оно дает только суррогат объяснения...
Это тот пункт, мимо которого систематики и апостолы механистического миросозерцания проходят с таким пренебрежением - вопрос о границах познания природы» (Ф. Ланге. История материализма, т. II, стр. 148-150).
Эта точная ссылка, в сущности, была бы излишней, так как подобные высказывания общеизвестны.
Так заявляет не только Ланге, но и Юрген Бона Мейер и фон Зибель, так высказались
NB
NB . NB
бы Шеффле и Замтер, если бы им пришлось коснуться этой темы; так говорит весь авторитетный мир, поскольку он перерос капуцинов. Но Ланге не знал как следует социал-демократов, иначе ему было бы известно, что и в этом пункте они дополнили механистическое миросозерцание.
«Большой недостаток Гегеля по сравнению с Кантом, - говорит Ланге, - состоит в ом, что он совершенно утратил мысль о более общем, нежели человеческий, способе познания вещей». Итак, Ланге сожалеет о том, что Гегель не спекулировал на сверхчеловеческом познании, а мы на это ответим: реакционный лозунг «назад к Канту!», который теперь раздается со всех сторон, исходит из чудовищной тенденции - повернуть назад науку и подчинить человеческое познание «более общему способу познания». В ней заметно желание опять отказаться от уже завоеванного господства человека над природой и достать для старого пугала из кладовой корону и скипетр, чтобы вновь воцарилось суеверие. Философское стремление нашего времени состоит в сознательной или бессознательной реакции против явно растущей свободы народа.
Достаточно лишь немного вникнуть в метафизическую мысль о «границах познания», которая проходит красной нитью через всю знаменитую книгу Ланге и так часто повторяется современными учеными, чтобы сейчас же признать ее бессмысленной фразой. «Атомы не могут быть поняты, и сознание не может быть объяснено». Но ведь весь мир состоит из атомов и сознания, из материи и духа. Если и то и другое непонятно, то что же остается тогда рассудку понимать и объяснять? Ланге прав: собственно, ничего. Ведь наше понимание, как они полагают, вовсе не понимание, а только суррогат. Может быть, и те серые животные, которых обыкновенно называют ослами, лишь суррогаты ослов, а настоящих ослов нужно искать среди более высокоорганизованных существ...
Свет познания делает человека господином природы. С его помощью человек может летом иметь лед, а зимой - плоды и цветы лета. Но всегда это господство остается ограниченным. Все, что человек может сделать, он может сделать только с помощью естественных сил и материалов.
[261] Как в техническом производстве явления природы предстают в своем телесном виде, так в науке изменения природы являются нам с своей духовной стороны. Как производство оставляет в конечном счете неудовлетворенной преувеличенную потребность в творчестве, так наука, или «познавание природы», не удовлетворяет всецело
NB
NB
NB
NB
нашей преувеличенной потребности в причинном объяснении. Но как благоразумный человек не будет жаловаться на то, что мы для творчества вечно нуждаемся в материале и из ничего, из благих желаний ничего не можем сделать, так и тот, кто вникнет в природу познания, не захочет выйти за пределы опыта. Как для творчества, так и для познания, или объяснения, нам нужен материал. Поэтому никакое познание не может выяснить, откуда материал происходит или берет начало. Мир явлений, или материал, это - нечто примитивное, субстанциальное, не имеющее ни начала, ни конца, ни происхождения.
Материал имеется налицо, существование его материально (в более широком смысле этого слова), и человеческая способность познавать или сознавать - часть этого материального существования, которое, как и всякие другие части, может выполнить только одну определенную, ограниченную функцию, а именно познание природы...
С того времени, как четвертое сословие выдвинуло свои притязания, наши официальные ученые вынуждены проводить консервативную, реакционную политику. Теперь они упорствуют, хотят узаконить свое заблуждение и пятятся назад к Канту. Пусть с покойным Ланге это случилось во время одной невинной, но полной ошибок экскурсии; но многие его последователи - хитрые иезуиты, пользующиеся работой своего предшественника как хорошим средством против нового общества и принуждающие нас довести критику разума до самых его корней.
Все, что мы воспринимаем, говорят неокантианцы, можно воспринимать только через очки сознания. Все, что мы видим, слышим, чувствуем, должно к нам прийти через ощущения, следовательно через душу. Поэтому мы не можем воспринимать вещи в их чистом, истинном виде, а только так, как они являются нашей субъективности. По Ланге, «ощущения суть материал, из которого создается реальный внешний мир». «Основной вопрос, о котором идет речь (т. II, стр. 98), можно определить совершенно точно.
Это своего рода яблоко грехопадения, по Канту: отношение между субъектом и объектом в познании».
Так подсовывают собственную вину послекантовской философии. Вот что говорит
Ланге:. «По Канту, наше познание вытекает из взаимодействия обоих (субъекта и объекта), - бесконечно простое и все же часто игнорируемое положение. Из этого взгляда вытекает, - продолжает Ланге, - что наш мир явлений не только продукт нашего представления, но результат объективных воздействий и субъективного их изображения.
NB
NB
Не то, что отдельное лицо так или иначе познает благодаря случайному настроению или несовершенной организации, а то, что человечество в целом должно познавать благодаря своей чувственности и рассудку, Кант называл в известном смысле объективным. Он называл такое знание объективным, поскольку мы говорим только о нашем опыте; напротив, он называл его трансцендентным или, иными словами, ложным, если мы распространим такое знание на вещи в себе, то есть на абсолютные, независимо от нашего познания существующие вещи»...
Да, материалисты до сих пор не потрудились учесть субъективный элемент нашего познания и принимали без критики чувственные объекты за чистую монету. Эта ошибка должна быть исправлена.
Примем мир за то, что он есть по Канту: за смесь субъекта и объекта, но будем стоять на том, что весь мир - одна смесь, одно единство; признаем также, что это единство диалектично, т. е. составляется из своей противоположности, из смешения или множественности. И вот во множественности мира есть вещи, как доски, камни, деревья и кучи глины, которые безусловно называют объектами. Я говорю: «их называют», но еще не говорю, что они -объекты. Есть также вещи, как цвета, запахи, теплота, свет и прочее, объективность которых уже более сомнительна; затем идут вещи, которые отодвинуты еще дальше, как физическая боль, жажда любви и весенние чувства, которые безусловно субъективны. Наконец, есть еще объекты, которые являются более субъективными и самыми субъективными, в сравнительной и превосходной степени, как случайные настроения, сны, галлюцинации и т. п.
Здесь мы подходим к самой сущности вопроса. Материализм одержал победу, раз должно быть признано, что сновидение - действительный, несомненный, хотя и считающийся субъективным, процесс. Мы готовы в таком случае присоединиться к «критическим» философам, утверждающим, что доски и камни, все те вещи, которые называют несомненными объектами, также воспринимаются нашими органами зрения и осязания, следовательно они не чистые объекты, а субъективные явления. Мы охотно признаем, что уже мысль о чистом объекте, или «вещи в себе», - несуразная мысль, которая, так сказать, скосила глаза в другой мир.
Objectiv* по Канту
NB
NB
NB
Различие между субъектом и объектом относительно. Оба они одного рода. То, что мы воспринимаем способностью понимания, мы воспринимаем как часть целого и как целую часть... [268-272] Осознание этой диалектики освещает и вполне разъясняет мистическое стремление искать истину за видимостью, то есть за каждым предикатом искать субъект. Только при неумении диалектически оперировать понятиями это стремление может принять настолько ложное направление, что будет искать субъект вне предиката, истину вне явлений. Критическая теория познания должна познать сам инструмент опыта как нечто опытное, а поэтому разговоры о том, чтобы выйти за пределы всякого опыта, становятся бессмысленными.
Если современные философы во главе с историком материализма, подойдя к самой сущности вопроса, заявляют, что мир - это явления, т. е. объекты познания природы, что это познание имеет дело с изменениями, но что мы ищем еще высшего познания или вечных, существенных объектов, то становится ясно, что это - или обманщики, или глупцы, которые не довольствуются изучением всех песчинок кучи песка, а за всеми песчинками ищут еще какую-то не имеющую песчинок кучу песка.
Кто совершенно порвал с нашей юдолью плача - миром явлений, пусть усаживается вместе со своей бессмертной душой в огненную колесницу и отправляется на небо. Но кто хочет остаться здесь и верить в спасительность научного познания природы, тот должен довериться материалистической логике. А ее § 1 гласит: интеллектуальное царство - только от мира сего, а § 2: деятельность, которую мы называем познанием, пониманием, объяснением, может заключаться в классификации по родам и видам этого чувственного мира, проникнутого единством бытия; она не может заниматься ни чем иным, кроме формального познания природы. Другого познания не существует.
Но вот является метафизическое стремление, которое не довольствуется «формальным познанием» и хочет - само не зная как - познавать. Ему кажется недостаточным точно классифицировать при помощи ума данные опыта. То, что естествознание называет наукой, для него лишь суррогат, жалкое, ограниченное знание; он требует неограниченного одухотворения, так, чтобы вещи совершенно растворились в понятии. Но почему же это милое стремление не хочет понять, что оно только ставит чрезмерные требования? Мир не происходит из духа, а наоборот. Бытие не есть вид интеллекта, а наоборот, интеллект - вид эмпирического существования. Бытие есть то абсолютное, что вездесуще и вечно; мышление - это только особая, ограниченная форма его...
NB
NB
Наука или познание не должны заменять жизни, жизнь не может исчерпываться наукой, потому что она есть нечто большее. Поэтому познанием или объяснением нельзя преодолеть никакой вещи. Никакая вещь не может быть вполне познана: эта вишня - так же мало, как это ощущение. Если я изучил и понял вишню по всем требованиям науки - ботанически, химически, физиологически и т. д., то все же я действительно ее узнал лишь после того, как одновременно воспринял: увидел, потрогал и проглотил ее...
Скудной философской критикой, неистовствующей в настоящее время, человеческий рассудок изображается как жалкий бедняк, способный объяснить только поверхностные явления вещей, истинное же объяснение для него якобы закрыто, сущность вещей для него непостижима. И возникает вопрос: имеет ли каждая вещь свою особую сущность, бесконечное множество этих сущностей или весь мир только одно целое? Тут легко видеть, что наша голова обладает способностью все приводить в связь, суммировать все части и делить все суммы. Все явления интеллект делает сущностями, а сущности познает как явления единой великой сущности - природы. Противоречие между явлением и сущностью - совсем не противоречие, а логическая операция, диалектическая формальность. Сущность Вселенной есть явление, а ее явления выражают сущность.
Поэтому, да здравствует это стремление, эта метафизическая потребность за всякой видимостью искать сущность, но при том условии, если она признает «формальное познание природы» единственно разумной практикой науки. Стремление выйти за пределы явлений к истине и сущности есть божественное, небесное, т. е. научное стремление. Но оно не должно хватать через край; оно должно знать свои границы. Оно должно искать божественное и небесное в земном и преходящем и не отделять своих истин и сущностей от явлений; оно должно только искать субъективных объектов и относительной истины.
С последним согласятся, пожалуй, и старые и новые кантианцы, мы не можем только согласиться с их мрачным смирением, с тем взглядом, который они украдкой
Erscheinungen und Wesen*
NB
NB
NB
NB
бросают на высший мир и которым они сопровождают свое учение. Мы не согласны с тем, что «границы познания» перестанут быть все-таки границами, причем вера постоянно сопровождает неограниченный рассудок. Их разум говорит: «Где имеются явления, там должно быть также нечто трансцендентное, что является». А наша критика говорит: «То, что является, и есть само явление; субъект и предикат однородны»...
Монистическое миросозерцание естествоиспытателей - естествоиспытателей в более узком смысле слова - недостаточно... Монистическим наше воззрение может стать лишь благодаря материалистической теории познания. Как только мы поймем в общем отношение между субъектом и предикатом, нельзя будет более отрицать, что наш интеллект - это вид или форма эмпирической действительности. Материализм, правда, уже давно установил это кардинальное положение, но оно осталось голым утверждением, скорее предвосхищением. Для доказательства необходим общий взгляд, что наука вообще не хочет и не может хотеть ничего иного, кроме классификации чувственных наблюдений по родам и по видам.
Расчленение или расчлененное единство, это - все, что она может и чего она желает.
Дикари обожествляют солнце, луну и другие вещи. Цивилизованные люди сделали дух богом, а способность мышления своим фетишем. В новом обществе этого не должно быть.
Там люди живут в диалектическом общении, как множество в единстве; и свету познания также суждено будет стать орудием среди других орудий. 101: Marx über Dialektik*. [101: Маркс о диалектике.] 256: Lange - erbarmlichste Zappelei in metaphysischer Schlinge. [256: Ланге - жалкое барахтанье в метафизических силках.] 233: H e g e l выше Дарвина в учении о развитии. [233: Гегель выше Дарвина в учении о развитии.]
Замечания написаны не ранее февраля - не позднее октября 1908 г.
Печатаются впервые, по подлиннику
NB
NB
NB